В Белфасте отрезать голову прохожему на улице кухонным ножом пытался не какой-то там бандит, а лицо, прошедшее все положенные легальные процедуры, достойное места в своей новой родине. О трагическом инциденте рассуждает итальянская газета Il Giornale.
События в Белфасте известны всем, а кто не видел — пусть посмотрит, потому что реальность нужно видеть, пусть и с болью. Суданец попытался перерезать горло ирландцу посреди улицы кухонным ножом, пока соседи бросились на помощь, и один из них ударил нападавшего лопатой по голове, чтобы оттащить от жертвы. Всё снято на видео, разошлось по соцсетям — двадцать миллионов просмотров. Сегодня ничто не происходит без камеры.
И вот что для меня самое тяжёлое: человек с ножом был не нелегалом, не тем, кто тайком высадился на берег. Он был беженцем, человеком, которому мы сами открыли дверь, который пришёл искать убежище — и в нашем доме решил отнять жизнь. Повторяю слово, тяжёлое как камень: беженец, не нелегал.
Мне вспомнились кадры начала двухтысячных, когда ислам впервые стал частью нашей повседневности, и я ставил на обложку сцены обезглавливания — получая тонны оскорблений. Не ради крови, а потому что перед такими кадрами нужно испытывать страх — умный, организованный страх, который держит тебя в тонусе, а не усыпляет, как в африканской сказке о десяти коровах, которые притворяются спящими, лишь бы не слышать, как лев рвёт соседку. Белфаст — это лев, а мы продолжаем считать овец.
Но дело не только в исламе, хотя ислам остаётся самой острой гранью проблемы. Как объяснил Матьё Бок‑Коте на страницах Le Figaro, массовая иммиграция не создаёт радужного сосуществования, которое нам обещали. Она превращает общество в хоббсовскую арену «войны всех против всех», где каждый замыкается в своей племенной идентичности. Белфаст — не случайность, а генеральная репетиция. «Северная Ирландия завтра может стать нашим будущим», — предупреждает социолог. И у меня по спине пробегает холодок: я говорил то же самое двадцать лет назад, когда меня называли сеятелем ненависти и пророком бедствий. Нас было много — и над нами смеялись.
Но теперь я должен возразить самому себе. Уже несколько месяцев по стране гуляет слово‑лозунг: «ремиграция». Генерал Ванначчи произносит его, говорит прямо — и я тоже говорю прямо. Но никто не объясняет, как именно это должно работать. Их миллион, может больше. Что мы собираемся делать — объявить войну миллиону мусульман и их сторонникам? Погрузить всех на старые трансатлантические суда без топлива — стариков, женщин, детей — и отправить куда? Кто физически выполнит эту депортацию народов? Даже Трамп, со всеми своими бульдозерами и отрядами, не смог «отправить назад» Америку, которую хотел отправить.
Полмиллиона из этих людей действительно должны бы вернуться домой — потому что совершают преступления, потому что ненавидят руку, которая их кормила. Но другая половина — нет. И я не посажу их всех на один корабль. Давайте избегать стадных лозунгов. Избегать бесчеловечности — именно в эту ловушку нас хотят столкнуть, чтобы потом сказать миру, что варвары — это мы.
Теперь — на землю. Я человек, который боится, и этим гордится. Проблема огромна, полностью её не решить, и тот, кто обещает лёгкое решение, лжёт. Но кое‑что серьёзное сделать можно.
Прежде всего — перестать облегчать прибытие. Открытая настежь дверь — это не доброта, а безрассудство. Тот, кто прибывает без крыши и без профессии, должен работать. Если он отказывается работать и соблюдать наши правила — тогда вон, без церемоний.
Кто совершает преступление — должен быть выслан в тот же день. Их страны не хотят принимать их обратно? Прекрасно — вводим санкции, пока не откроют аэропорты для своих граждан. Это не жестокость, это взаимность — самая христианская вещь после прощения.
У меня возникают странные идеи, признаю, и я доверяю их вам, чтобы вы их выпрямили. Но одна мысль у меня ясная. Нам нужна немного страха — того, что будит, а не усыпляет мультикультурной улыбкой. И им нужна гораздо большая боязнь — не страха перед морем, которое никого никогда не останавливало, а страха перед законом. Законом, который существует, который имеет зубы, который обязателен и для тех, кто приезжает, и для тех, кто принимает.
В тот день, когда беженец будет больше бояться нарушить итальянский закон, чем утонуть в Средиземном море, мы снова станем народом. И, возможно, только тогда — народом, способным по‑настоящему заботиться о тех, кто имеет полное право остаться.
