Нефтяная компания бурила в Судане. Правительство устроило резню. Кто виноват? Рассказывает The New York Times.
В конце 1990-х годов шведская компания Lundin Oil начала бурение в раздираемом войной регионе того, что тогда называлось Суданом. Чтобы обеспечить безопасность буровых площадок, компания заключила контракт с суданским правительством. В последующие годы мировые цены на нефть взлетели до небес, а суданское правительство и союзные ему силы, по оценкам правозащитных организаций, насильственно переместили около 160 000 человек в этом районе, бомбардируя и сжигая их деревни. По данным этих групп, около 12 000 человек были убиты.
Два бывших руководителя компании, которая с тех пор была переименована и реорганизована, сейчас находятся на скамье подсудимых в самом продолжительном уголовном процессе в истории Швеции. Процесс начался в сентябре 2023 года и, как ожидается, продлится до мая следующего года. Им предъявлены обвинения в соучастии в военных преступлениях.
Подсудимые отвергают обвинения, а компания заявляет, что для преследования нет правовой основы. Кроме того, компания оспаривает оценки числа жертв.
В декабре я поехала в Стокгольм, чтобы присутствовать на нескольких днях слушаний.
Меня интересовала прежде всего не только судьба конкретного дела, но и его историческая значимость: это самая амбициозная попытка со времён Нюрнбергского процесса привлечь корпоративных руководителей к ответственности за предполагаемое соучастие в военных преступлениях.
После Второй мировой войны владельцы и руководители трёх компаний — Flick KG, I.G. Farben и Krupp — обвинялись в извлечении прибыли из войны Гитлера и в содействии Холокосту. Однако эти попытки закончились провалом: в течение нескольких лет все осуждённые оказались на свободе и сохранили свои состояния. Дело против руководителей Lundin ставит целью создать новый прецедент — доказать, что корпоративное соучастие в военных преступлениях может быть строго наказано.
Для американского наблюдателя атмосфера стокгольмского процесса поражает. Здесь нет помпезности и почти нет драмы: нет судебных мантий, нет театральности, нет возгласа «Встать, суд идёт» и нет удара молотка. Шесть судей — два профессиональных и четыре непрофессиональных, которых в Швеции называют lay judges, — и судебный стенографист сидят за длинным столом без заметной иерархии; все одеты в скромную деловую одежду. Прокурор допрашивает свидетеля монотонным голосом. Нет эффектных жестов, нет аргументов, встроенных в вопросы, мало возражений и никаких восклицаний — лишь спокойный, размеренный, порой даже утомительный разбор фактов.
Два руководителя на скамье подсудимых
Подсудимыми по делу являются Иэн Лундин и Александр Шнайтер, однако когда я находилась в Стокгольме, прокуратура допрашивала Кена Баркера, который в тот период был самым высокопоставленным сотрудником Lundin в Судане и проходит по делу как свидетель. (Ему не предоставлен иммунитет, и в начале показаний его предупредили, что сказанное им может быть использовано против него.)
Баркер, гражданин Великобритании, большую часть времени руководил операциями компании непосредственно на месте. Он подчинялся напрямую Иэну Лундину и часто взаимодействовал с его отцом, Адольфом Лундином, основателем компании, вплоть до смерти последнего в 2006 году.
Прокуроры выводили на четыре больших выдвижных экрана в зале суда еженедельные отчёты, которые Баркер направлял своему руководству в штаб-квартиру компании в Женеве. В них он описывал ситуацию «на земле», перечисляя события недели: суданская армия отстаёт от графика строительства дороги, обещанной компании; армейский грузовик попал в засаду; 12 солдат убиты; один повстанец убит; армия стягивает силы в район, где ведётся бурение.
В отчёте от августа 2001 года Баркер писал, что армия активна вблизи буровой площадки.
«Это операция по зачистке в том или ином масштабе, и я бы не хотел комментировать возможные нарушения гуманитарных принципов», — писал он. — «Несомненно, происходит некое перемещение и “очищение” территории».
Баркеру 79 лет. Как и у других свидетелей по этому делу, у него есть проблемы с воспоминаниями о событиях 25-летней давности. Это типичная трудность для процессов о военных преступлениях: расследования занимают годы, и к моменту суда свидетели и предполагаемые исполнители часто оказываются физически ослабленными, а их память — ненадёжной.
Утром второго дня его показаний Баркер сидел у зала Courtroom 34 в Окружном суде Стокгольма, ожидая зелёного сигнала, означающего, что двери открываются. Он отложил потрёпанный карманный экземпляр «Властелина колец», чтобы поболтать с несколькими зрителями: Мартином Шиббье, шведским журналистом, пишущим книгу о процессе; шведским криминологом, участвующим в академическом исследовании дела; и мной.
Баркер рассказал, что он и его жена всё чаще замечают провалы в памяти друг у друга. Тем утром, расплачиваясь за завтрак, он не смог вспомнить ПИН-код своей банковской карты. Это возрастное, говорил он с лёгким юмором. Так что, разумеется, у него лишь смутные воспоминания о многих инцидентах, о которых спрашивает прокуратура.
Но, по его словам, проблема не только в памяти. Он инженер, его учили решать точные задачи: нефть на определённой глубине, буровая установка, которую нужно остановить на определённое количество дней из-за плохой погоды.
Но можно ли вычислить, что такое справедливость — особенно спустя столько лет?
«Банальность зла» и корпоративная ответственность
В 1963 году, когда Ханна Арендт в своих репортажах из Иерусалима ввела понятие «банальности зла», описывая процесс над Адольфом Эйхманом, её широко неправильно поняли — как будто она преуменьшала масштабы нацистских преступлений. На самом деле она писала о том, с какой лёгкостью некоторые люди участвуют в чудовищных преступлениях. Их движет не глубокая убеждённость и не ярость — они просто не задумываются о последствиях своих действий.
Эта идея, вызвавшая споры тогда, сегодня уже не кажется радикальной, когда у нас куда больше свидетельств человеческой способности как к жестокости, так и к равнодушию.
Перед показаниями Баркера суд заслушал 32 истца — бывших и нынешних жителей Южного Судана. Они рассказывали о терроре со стороны сил, поддерживаемых правительством: о разрушении деревень, убийствах членов семей, похищении детей и их насильственном вовлечении в военную службу.
Во второй день допроса одна из прокуроров, Анника Веннерстрём, настаивала, чтобы Баркер дал оценку событиям, о которых он сам писал в отчётах.
— Моё мнение было, что это часть войны, — ответил он. — Война шла с 1956 года, и это было её продолжением.
Гражданская война в Судане действительно началась в середине 1950-х годов. В 1978 году американская компания Chevron обнаружила там нефть. В последующие десятилетия контроль над нефтяными месторождениями стал центральным элементом вооружённого конфликта.
Во время второй администрации Клинтона правительство США ввело жёсткие санкции против Судана в ответ на то, что госсекретарь Мадлен Олбрайт назвала «продолжающейся поддержкой международного терроризма, попытками дестабилизировать соседние страны и ужасающей ситуацией с правами человека».
Американские компании были вынуждены прекратить работу в Судане. Lundin Oil, по-видимому, увидела в этом возможность. В интервью 1997 года Адольф Лундин заявил, что санкции устранили конкуренцию.
«Можно сказать, что мы процветаем в условиях максимальной нестабильности», — сказал он.
Когда журналист спросил, не кажутся ли некоторые режимы более «привлекательными», Лундин ответил:
«Возможно, но мы относимся к этому без эмоций. Единственное, что нам нужно, — это концессия. А с самим режимом мы должны обращаться как с обычным партнёром по переговорам».
Защита утверждает, что в таком подходе нет ничего незаконного. Компания не просила никого убивать, говорит защита; она хотела мира. Она заключила контракт лишь на «небольшие охранные силы» для «пассивной защиты персонала и оборудования». В более широком смысле, утверждают адвокаты, не является преступлением бурить нефть в диктатуре или в условиях войны и не является преступлением сотрудничать с местными властями — кем бы они ни были и какими бы методами ни пользовались.
Этот аргумент практически дословно повторяет позицию промышленников, обвинявшихся в Нюрнберге.
Почему этот процесс стал возможен
В десятилетия после Нюрнберга логика защиты промышленников в основном сохранялась. Но несколько факторов сделали процесс Lundin возможным.
Один из них — принцип универсальной юрисдикции, согласно которому военные преступления, поскольку нормы их преследования признаны многими государствами и касаются всего человечества, могут рассматриваться в судах любой страны. На практике, однако, универсальность здесь условна: всё зависит от национального законодательства, процедур и политической воли.
Швеция — особый случай. Её национальная идентичность во многом строилась на образе «моральной сверхдержавы». Это выражалось, в частности, в готовности принимать беженцев. Хотя в последние годы этот энтузиазм ослаб, сотни тысяч людей, бежавших от войн в бывшей Югославии, Сирии, Афганистане и других странах, сегодня живут в Швеции.
Среди них есть жертвы военных преступлений, и их присутствие подтолкнуло шведских прокуроров к действиям. В стране были созданы специальные подразделения по расследованию военных преступлений. В 2016 году шведский суд приговорил мужчину, участвовавшего в геноциде в Руанде, к пожизненному заключению. Другие дела касались конфликтов в бывшей Югославии, Сирии, Ираке и Иране. Однако все они были направлены против непосредственных или косвенных исполнителей — никогда против корпоративных соучастников.
И, наконец, был один исключительно настойчивый прокурор — Магнус Эльвинг. Работая над делом о геноциде в Руанде, он получил книгу о Lundin Oil и Африке, написанную шведским журналистом. Эльвинг начал расследование, которое длилось более десяти лет и включало опросы жертв и свидетелей по всему миру. В 2018 году полиция провела обыск в офисах Lundin в Женеве; многие из найденных документов сейчас изучаются в суде.
Эльвинг заболел раком и был вынужден уйти на пенсию в 2018 году. Он умер в год начала процесса.
В 2001 году Пресвитерианская церковь Судана вместе с людьми, изгнанными с территорий будущих нефтяных месторождений, подала коллективный иск в федеральный суд США против канадской компании Talisman Energy, работавшей в Судане в тот же период. Суд сначала признал юрисдикцию, сославшись на геноцид и статус Судана как государства — спонсора терроризма. Однако позднее суды пришли к выводу, что истцы не смогли доказать, что Talisman намеренно способствовала военным преступлениям.
Шведское право, в отличие от международного, содержит понятие преступной неосторожности (reckless intent). Как пояснила юрист Фанни Хольм, это означает, что человек может не желать совершения преступления напрямую, но проявлять безразличие к тому, что оно с высокой вероятностью произойдёт.
Именно это и пытается доказать шведская прокуратура: информация о происходящем была доступна — в международной прессе, на BBC, в служебных записках самой компании. Руководители знали, но всё равно заключали контракты с суданским правительством, и это, по версии обвинения, и есть соучастие в военных преступлениях.
Во второй день показаний Баркера Веннерстрём задавала ему вопросы о сообщениях о сожжённых деревнях, которые компания, по-видимому, интерпретировала как форму традиционного земледелия.
Баркер снова и снова говорил, что ничего не помнит.
— Но при 70 000 перемещённых людях кто стал бы заниматься земледелием? — настаивала прокурор.
— Кто стал бы заниматься подсечно-огневым хозяйством?
— Я не знаю, что было у местных жителей на уме, — ответил Баркер с явным раздражением.
Один из судей рассмеялся, после чего председательствующий судья строго его одёрнул. Казалось, будто сама шведская судебная система устроена так, чтобы подчеркнуть: этот процесс — не показательный. В нём нет эффектности, и его исход не предрешён. Возможно, это самый долгий уголовный процесс в истории Швеции и юридически новаторский, но по своей сути это обычный суд над вполне обычными людьми.
Нюрнберг показал нам, что обычные люди могут совершать военные преступления по самым обыденным причинам — например, ради прибыли или ради сохранения работы. Необычным до сих пор было лишь одно: видеть, как за это действительно привлекают к ответственности.
