С тех пор как Китай стал коммунистическим государством, он устанавливает директивные экономические цели сверху вниз. Мао Цзэдун хотел удвоить производство стали за один год — и, пытаясь добиться этого, фактически парализовал страну. При нём Китай часто катастрофически не достигал поставленных целей.

После его смерти страна, напротив, регулярно их перевыполняла. В последние годы власти стремятся избежать и того и другого: их целевые показатели роста служат одновременно и нижней, и верхней границей амбиций. Но им стоит ставить планку выше.

Последняя цель была объявлена 5 марта на заседании Всекитайского собрания народных представителей — китайского парламента, который обычно лишь формально утверждает решения руководства. Правительство установило ориентир роста экономики на 2026 год в диапазоне 4,5–5%, что ниже и менее жёстко, чем в прошлом году. Это вызвало разные реакции.

Некоторые экономисты считают, что цель всё ещё слишком высока. Рабочая сила Китая сокращается, рынок недвижимости в упадке, потребители осторожны, а экспорт, который помог в прошлом году, может не прийти на помощь сейчас. Хотя риски торговой войны уменьшились, реальные военные конфликты угрожают рынкам на Ближнем Востоке.

Другие утверждают, что цель выбрана правильно. Делегаты ВСНП почти единогласно проголосуют «за». Даже среди профессиональных прогнозистов консенсус — рост около 4,6%, если только потому, что власти направят экономику именно к этому уровню.

Третья группа считает всё это бессмысленным: по их мнению, официальные показатели роста Китая мало связаны с реальностью, и неважно, совпадёт ли выдуманное число с выдуманной целью.

Но все три позиции ошибочны. Новая цель Китая слишком низкая. Судя по недавнему опыту, она станет потолком для усилий правительства по стимулированию спроса, закрепляя самые серьёзные проблемы экономики.

Доказательство — в ценах. По некоторым показателям, они падают уже три года. Это устойчивое дефляционное давление само по себе тревожно: оно увеличивает долговую нагрузку, ограничивает возможности денежно‑кредитного стимулирования и искажает ценовые сигналы, поскольку даже в Китае работодатели неохотно снижают номинальные зарплаты. Но дефляция также указывает на более глубокую проблему: объём выпуска ниже того, который страна могла бы обеспечивать при полном использовании капитала и рабочей силы. Чтобы закрыть этот разрыв в 2026 году, рост должен превышать 5,3% — даже по консервативной оценке. 4,5% явно недостаточно.

Можно согласиться с диагнозом, но спорить с предлагаемым лечением. Некоторые экономисты могут возражать против самих целевых показателей, считая их пережитком централизованного планирования. Это справедливо. Было бы лучше, если бы Китай использовал что‑то вроде инфляционных ориентиров, как другие экономики. Но даже там центральные банки оценивают, каким должен быть темп роста, чтобы удерживать инфляцию в рамках. То есть у них тоже есть цель по росту — пусть и неявная.

Другой аргумент против повышения цели — риск стимулирования неэффективных инвестиций. Но ускорить рост можно и другими способами. Более щедрые социальные расходы и надёжная государственная поддержка рынка недвижимости дали бы домохозяйствам уверенность и возможность тратить больше. А альтернатива — излишне медленный рост — тоже крайне расточительна. В городах Китая более 16% молодых людей, самого образованного поколения в истории страны, не имеют работы. Другие работники застряли в сельской местности. Стареющее общество не может позволить себе такую растрату человеческого капитала.

Нежелание Китая сделать всё необходимое для остановки дефляции понятно. Предыдущее поколение лидеров чрезмерно отреагировало на глобальный финансовый кризис 2007–2009 годов, запустив «паводковый» стимул, который смыл финансовую дисциплину и разогнал инфляцию выше допустимого уровня. Тогда государство сделало слишком много. Сейчас — слишком мало.

Годовые цели, пятилетние планы и «вековые» ориентиры должны помогать китайским политикам смотреть в будущее. Но их инстинкты по‑прежнему опасно привязаны к прошлому.