Отчаяние из-за ухудшения экономических и личных перспектив создало страну, внешне сильную, но внутренне ломкую
Каждое утро понедельника торжественные звуки гимна Китая доносятся в мою пекинскую квартиру из начальной школы через дорогу. Ученики в форме стоят ровными рядами на аккуратно покрытой травой площадке, пока китайский флаг медленно поднимается по флагштоку. На близлежащих улицах стоят кадки с цветами, деревья гинкго и плакаты с пропагандой, призывающие граждан любить свою страну.
Большую часть моей жизни такой призыв казался избыточным. Экономика Китая бурно росла, и мы гордились своей страной.
Сегодня многим из нас эту гордость вызвать гораздо труднее. Под внешней упорядоченностью повседневной жизни клокочет тихое отчаяние. В соцсетях и в частных разговорах звучит один и тот же мотив: тревога по поводу безработицы, сокращения зарплат и трудностей с тем, чтобы сводить концы с концами.
Сегодня китайцы живут в странном парадоксе.
На международной арене Китай выглядит сильным. Это единственный соперник США в способности формировать мировое устройство. Недавняя встреча президента Трампа и председателя КНР Си Цзиньпина, на которой лидеры объявили о перемирии в торговой войне, подпитывает этот нарратив — нарратив, который Пекин охотно продвигает — о стойкой, сплочённой перед внешними вызовами нации.
Но этот агрессивный фасад рушится здесь, внутри Китая, где отчаяние от ухудшения экономических и личных перспектив повсюду. Контраст между уверенным государством и уставшим населением выражают китайцы в выражении: «wai qiang, zhong gan» — «снаружи сильный, внутри хрупкий».
Многие сегодня считают, что именно государственная политика, сделавшая Китай мощным на международной арене, причиняет им вред. Люди видят правительство, которое больше озабочено укреплением глобального влияния и доминированием на экспортных рынках, чем проблемами их семей. Жёсткое давление на частный сектор, начатое несколько лет назад, многие винят в подрыве благосостояния среднего класса — тогда как государственные средства перенаправляются в отрасли, которые власти считают стратегически важными: производство электромобилей, солнечной энергии, судостроение. Между тем глобальная хватка Китая на добыче и переработке редкоземельных металлов привела к загрязнению воздуха и почвы внутри страны.
Сегодня среди людей нарастает горькое возмущение от ощущения, что они стали безголосыми жертвами государственной одержимости мировой мощью и соперничеством с США. И это чувство, вероятно, будет расти. В последнем пятилетнем плане — правительственной программе экономических приоритетов — опубликованном в прошлом месяце, ясно сказано, что власти намерены удваивать приоритеты национальной мощи над общественным благом.
В апреле, когда торговая война с США усиливалась, редакционная статья в People’s Daily утверждала, что Пекин способен противостоять американскому давлению благодаря системным преимуществам — в том числе способности Китая централизованно направлять ресурсы для достижения национальных целей. Реакция китайского интернета была мгновенной. Пока правительство хвастается, как писал автор вирусного поста, обычные сложности — найти работу, заработать на еду, обеспечить детям образование — «переполнены трудностями». Победа в торговой войне с США означает «готовность пожертвовать частью людей», написал он. Пост и подобные быстро были заблокированы цензорами.
Несколько лет назад китайцы встречали бы такую редакцию People’s Daily аплодисментами — как выражение рефлекторного национализма, который власти культивировали десятилетиями. Сегодня этот патриотизм почти заглушён теми, кто высказывается о своих проблемах.
Безработица среди молодёжи настолько высока, что в прошлом году власти изменили методику подсчёта, чтобы получить более низкую цифру. Даже новая цифра остаётся тревожной. Около 200 миллионов человек держатся на нестабильных заработках в «гигаэкономике». Потребители, многие из которых увидели, как их благосостояние сократилось на фоне затяжного обвала рынка жилья, сокращают расходы, загоняя экономику в дефляционную спираль.
Экономическая неуверенность заставляет людей отказываться от брака и создания семей, что усугубляет падение численности населения. Растущее недовольство также усиливает расслоение между богатыми и бедными — укрепляя общественную злость на тех, кто, по восприятию людей, конвертирует связи и доступ к ресурсам в привилегии, тогда как большинство сталкивается с ухудшающимися перспективами. Считается, что растут проблемы психического здоровья — об этом свидетельствует волна бессистемных нападений с ножами и других насильственных инцидентов за последние пару лет.
Похоже, что Пекин больше не может рассчитывать на рефлекторный патриотизм, чтобы поддерживать свою всё более напористую внешнюю политику. В сентябре, когда Коммунистическая партия Китая провела роскошный военный парад в честь 80-летия окончания Второй мировой войны, многие вслух спрашивали, почему эти деньги не направили на решение проблем обычных людей.
Недавно правительство начало подавлять контент в соцсетях, который оно сочло «чрезмерно пессимистичным» — явный признак того, что власти беспокоятся о том, что общественное недовольство подорвёт их политическую повестку. Но подавление критики вместо решения её причин только углубит разрыв между государством и людьми и ещё сильнее осложнит баланс, который власти пытаются соблюдать между внешнеполитическими амбициями и необходимой внутренней поддержкой.
Китай давно процветает благодаря негласному общественному договору: Коммунистическая партия предоставляет людям возможность улучшать свою жизнь в обмен на политическое послушание. Для многих китайцев правительство больше не выполняет свою часть соглашения.
Когда Си Цзиньпин пришёл к власти в 2012 году, он вселял надежду в китайцев своим многократно повторяемым лозунгом «китайская мечта» — обещанием совместного процветания через национальную силу. Этот лозунг стал гораздо реже звучать в государственной пропаганде в последние годы.
Власти могут сказать, что это потому, что большая часть мечты стала реальностью. Но более вероятно, что Коммунистическая партия понимает: такие слова звучат пусто для населения, которое видит, как его собственные мечты ускользают. (The New York Times).
