С тех пор как Илон Маск стал первым в мире триллионером, общество пытается осмыслить масштаб его почти непостижимого состояния.
Одни подсчитывают, что стопка стодолларовых купюр на сумму в триллион долларов достигла бы высоты в 679 миль. Экономист Стивен Дурлауф напоминает: в своё время состояние Джона Д. Рокфеллера составляло около 1,5% ВВП США — тогда как богатство Маска сегодня превышает 3% ВВП страны. Болельщики «Нью‑Йорк Никс» могут оценить это иначе: даже Джалену Брансону, зарабатывающему $39 млн в год, пришлось бы играть более 25 000 сезонов, чтобы накопить такую сумму.
Но из всех сравнений больше всего поражает расчёт The New York Times: чистое состояние Маска превышает состояние средней американской семьи в пять миллионов раз.
Как историк политической мысли, я сразу вспоминаю Платона — первого западного философа, который всерьёз задумался о природе экономического неравенства. В «Законах» он устами Афинского Странника утверждал: в здоровой республике никто не должен владеть богатством, превышающим состояние беднейших граждан более чем в четыре раза. Не в пять миллионов раз — в четыре.
Разумеется, трудно представить современную экономику, работающую в рамках таких ограничений. Но понять тревоги Платона современному читателю совсем не сложно.
Платон вырос в Афинах — городе, который, по словам Плутарха, был «почти разорван» неравенством между богатыми и бедными. Солон спас полис, отменив долги бедняков, чем вызвал ярость элиты. А в юности Платона Афины пережили три последовательные классовые гражданские войны: олигархический переворот богатых, затем демократический ответ бедных, затем новый олигархический захват власти.
Неудивительно, что Сократ в «Государстве» замечает: полис с глубоким имущественным разрывом — это не единое государство, а «два государства, одно бедных, другое богатых, живущие на одной территории и постоянно строящие заговоры друг против друга».
Для Платона корнем неравенства была болезнь души — плеонексия, ненасытная жадность. В «Горгии» Сократ сравнивает её с протекающим сосудом: сколько ни наливай, всё мало. Одни стремятся к деньгам лишь для удовлетворения нужд; другие — бесконечно. Таких людей Платон считал рабами собственных желаний.
Человек, поглощённый ненасытностью, начинает любить себя больше, чем способен любить других. Он становится «плохим судьёй справедливого и благородного», потому что ставит свои желания выше истины. Поэтому, писал Платон, «невозможно, чтобы те, кто становится очень богатым, стали хорошими».
Страхи Платона находят подтверждение в Маске, который уже заявляет о цели достичь состояния в $10 трлн. Он демонстрирует и моральные опасения философа: называет эмпатию «фундаментальной слабостью западной цивилизации». Его «Департамент государственной эффективности» фактически уничтожил программу USAID, что, по его собственным словам, привело к гибели сотен тысяч людей. Это — предсказуемый результат общества, которое отказалось устанавливать верхние пределы богатства.
Платон понимал: идеальные меры вроде лимита 4:1 невозможны там, где неравенство уже огромно. Но он не призывал к капитуляции. Напротив, он требовал от граждан — включая немногих богатых, способных к справедливости — делать всё возможное для выравнивания общества, начиная с морального осуждения чрезмерного богатства. Истинная бедность, писал он, «заключается не в недостатке имущества, а в избытке жадности».
Только осознав разрушительную природу крайней алчности, общество может восстановить здоровый баланс богатства, необходимый для процветающей республики.
